моник виттиг категория пола

При этих ее словах все круги ада распахиваются, и из разверзнувшейся бездны струится серо-зеленый свет и доносятся стоны, такие ужасные, что страшно даже предположить, чем они вызваны. Ноги у меня подкашиваются, и я говорю:

(Если все так и есть, бесполезно идти дальше.)

Песок струится, образуя ровные, непрерывно движущиеся пласты. Я борюсь с порывами ветра, пытаясь удержаться на ногах, между тем как Манастабаль, моя проводница, говорит мне следующее:

Я узнаю флакон с эфиром, который та, что была моим добрым гением, когда-то дала мне как лекарство в неких чрезвычайных обстоятельствах. Это тот самый предмет, который она прислала мне, побуждая идти вперед, чтобы достигнуть конца пути. Ее слова, которые Манастабаль, моя проводница, мне передает, щелкают, как ружейные выстрелы, направленные против ветра, гудят у меня в ушах, гальванизируют мои мускулы. Итак, если нужно, я дойду до края преисподней, чтобы там, на другой стороне, найти среди ангелов ту, что дала мне почувствовать вкус рая своими благодеяниями. И вот я говорю Манастабаль, моей проводнице:

(Если ты не прекратишь эту идиотскую игру со своим ружьем, я так отделаю твою физиономию, что ни одна из твоих любовниц тебя ни в жизнь не узнает!)

Я бы хотела о многом расспросить его, но вместо этого изо всех сил шарахаю по нему ружейным прикладом. Звук от удара гулкий и металлический. Орел падает на землю с железным лязгом, его крылья судорожно подергиваются, как части неисправного механизма, в то время как автоматический голос, как будто записанный на пленку, повторяет одни и те же фразы:

Его голос прерывается, сменяясь хрипом, когда я начинаю пинать его ногами и кричать:

Источник

Моник виттиг категория пола

Короткая лесбийская проза

Мне никогда не забыть гостиницу Тисл. Мне никогда не забыть тот странный зимний вечер.

Я пригласила ее поужинать со мной и затем поехать в оперу. Ее комната располагалась напротив моей. Она согласилась, но — не могу ли я помочь зашнуровать корсаж ее вечернего платья с крючочками на спине? Конечно.

Было еще светло, когда я постучала в дверь и вошла. На ней была шелковая юбка с корсажем. Она умывалась, намыливая губкой лицо и шею. Она сказала, что уже почти готова и что я могу посидеть на кровати и подождать ее. Так я смогла оглядеться. Комната была мрачной, из единственного выходившего на улицу грязного окошка была видна прачечная с пыльными непрозрачными окнами. Я окинула взглядом низкую кровать, драпированную отвратительной желтого цвета занавеской с узором из виноградных лоз, кресло, гардероб с треснувшим зеркалом и умывальник. От вида обоев, свисавших лохмотьями со стен, мне было физически больно. На заплатах, что были менее выгоревшими и блеклыми, можно было различить узор из роз — бутонов и цветов; бордюр представлял собой шаблонное изображение птиц, один Бог знает, каких.

И это было место, где она жила. Я взглянула на нее с любопытством. Она натягивала длинные тонкие чулки и, не найдя подвязки, сказала: «Черт!». В душе я была уверена, что ничего прекрасного никогда не случится в этой комнате, ибо к этой женщине я испытывала лишь презрение, немного терпимости и совсем немного жалости.

Читайте также:  монтаж пластиковых дверей гост

Тусклый серый свет, нависший надо всем в комнате, казалось, только подчеркивал дешевый лик одежды, убожество ее жизни так, что и сама она тоже выглядела безрадостной, серой и уставшей. И я сидела на этой кровати и думала: «О, эта Старость! Я позабыла страсть, я оставлена позади прекрасного золотого шествия Юности. Теперь я познаю жизнь театральной гардеробной».

Где-то поужинав, мы поехали в оперу. Было уже совсем поздно, когда мы вышли из театра на переполненную народом ночную улицу — поздно и холодно. Она подобрала свои длинные юбки, и мы молча отправились к гостинице Тисл по белой тропе, окаймленной великолепными золотыми линиями, затем вверх по лестнице в тени цвета аметиста.

УШЛА ли Юность. УШЛА ли Юность?

Направляясь по коридору к своей комнате, она сказала, что рада ночи. Я спросила ее, почему; я сама была ей рада. Это была наша тайна. Я вошла вместе с ней в ее комнату, чтобы помочь ей расстегнуть крючки на корсаже. Она зажгла свечу на эмалевом копсоле, и свет наполнил комнату тьмою. Как сонный ребенок, она выскользнула из своего платья, а затем, неожиданно повернувшись ко мне, обвела мою шею руками. Птицы запели на искривленном карнизе. Розы на изодранных обоях покрылись бутонами и расцвели. Зеленая лоза на занавесках сплелась в странные венки и гирлянды, опоясав нас объятием своих листьев, касаясь нас тысячью льнущих завитков.

Источник

Моник виттиг категория пола

Короткая лесбийская проза

Мне никогда не забыть гостиницу Тисл. Мне никогда не забыть тот странный зимний вечер.

Я пригласила ее поужинать со мной и затем поехать в оперу. Ее комната располагалась напротив моей. Она согласилась, но — не могу ли я помочь зашнуровать корсаж ее вечернего платья с крючочками на спине? Конечно.

Было еще светло, когда я постучала в дверь и вошла. На ней была шелковая юбка с корсажем. Она умывалась, намыливая губкой лицо и шею. Она сказала, что уже почти готова и что я могу посидеть на кровати и подождать ее. Так я смогла оглядеться. Комната была мрачной, из единственного выходившего на улицу грязного окошка была видна прачечная с пыльными непрозрачными окнами. Я окинула взглядом низкую кровать, драпированную отвратительной желтого цвета занавеской с узором из виноградных лоз, кресло, гардероб с треснувшим зеркалом и умывальник. От вида обоев, свисавших лохмотьями со стен, мне было физически больно. На заплатах, что были менее выгоревшими и блеклыми, можно было различить узор из роз — бутонов и цветов; бордюр представлял собой шаблонное изображение птиц, один Бог знает, каких.

И это было место, где она жила. Я взглянула на нее с любопытством. Она натягивала длинные тонкие чулки и, не найдя подвязки, сказала: «Черт!». В душе я была уверена, что ничего прекрасного никогда не случится в этой комнате, ибо к этой женщине я испытывала лишь презрение, немного терпимости и совсем немного жалости.

Читайте также:  могила неизвестного солдата у стен кремля

Тусклый серый свет, нависший надо всем в комнате, казалось, только подчеркивал дешевый лик одежды, убожество ее жизни так, что и сама она тоже выглядела безрадостной, серой и уставшей. И я сидела на этой кровати и думала: «О, эта Старость! Я позабыла страсть, я оставлена позади прекрасного золотого шествия Юности. Теперь я познаю жизнь театральной гардеробной».

Где-то поужинав, мы поехали в оперу. Было уже совсем поздно, когда мы вышли из театра на переполненную народом ночную улицу — поздно и холодно. Она подобрала свои длинные юбки, и мы молча отправились к гостинице Тисл по белой тропе, окаймленной великолепными золотыми линиями, затем вверх по лестнице в тени цвета аметиста.

УШЛА ли Юность. УШЛА ли Юность?

Направляясь по коридору к своей комнате, она сказала, что рада ночи. Я спросила ее, почему; я сама была ей рада. Это была наша тайна. Я вошла вместе с ней в ее комнату, чтобы помочь ей расстегнуть крючки на корсаже. Она зажгла свечу на эмалевом копсоле, и свет наполнил комнату тьмою. Как сонный ребенок, она выскользнула из своего платья, а затем, неожиданно повернувшись ко мне, обвела мою шею руками. Птицы запели на искривленном карнизе. Розы на изодранных обоях покрылись бутонами и расцвели. Зеленая лоза на занавесках сплелась в странные венки и гирлянды, опоясав нас объятием своих листьев, касаясь нас тысячью льнущих завитков.

Источник

При этих ее словах все круги ада распахиваются, и из разверзнувшейся бездны струится серо-зеленый свет и доносятся стоны, такие ужасные, что страшно даже предположить, чем они вызваны. Ноги у меня подкашиваются, и я говорю:

(Если все так и есть, бесполезно идти дальше.)

Песок струится, образуя ровные, непрерывно движущиеся пласты. Я борюсь с порывами ветра, пытаясь удержаться на ногах, между тем как Манастабаль, моя проводница, говорит мне следующее:

Я узнаю флакон с эфиром, который та, что была моим добрым гением, когда-то дала мне как лекарство в неких чрезвычайных обстоятельствах. Это тот самый предмет, который она прислала мне, побуждая идти вперед, чтобы достигнуть конца пути. Ее слова, которые Манастабаль, моя проводница, мне передает, щелкают, как ружейные выстрелы, направленные против ветра, гудят у меня в ушах, гальванизируют мои мускулы. Итак, если нужно, я дойду до края преисподней, чтобы там, на другой стороне, найти среди ангелов ту, что дала мне почувствовать вкус рая своими благодеяниями. И вот я говорю Манастабаль, моей проводнице:

(Если ты не прекратишь эту идиотскую игру со своим ружьем, я так отделаю твою физиономию, что ни одна из твоих любовниц тебя ни в жизнь не узнает!)

Я бы хотела о многом расспросить его, но вместо этого изо всех сил шарахаю по нему ружейным прикладом. Звук от удара гулкий и металлический. Орел падает на землю с железным лязгом, его крылья судорожно подергиваются, как части неисправного механизма, в то время как автоматический голос, как будто записанный на пленку, повторяет одни и те же фразы:

Читайте также:  мокрый фасад монтаж кондиционера

Его голос прерывается, сменяясь хрипом, когда я начинаю пинать его ногами и кричать:

Источник

Моник виттиг категория пола

v26Uj8 Ys7E4xX1ySVBVFXlobB E41N5rBYLOGYvNeNOtIOFCiGFGaz0JAG7 gQdTWRWplsZ0ExYCcjDKH pnCM

Сначала он кажется Троянцам очень странным, этот деревянный конь, необычного цвета, гигантский, варварский. Подобно горе, он возвышается до небес. Затем, мало-помалу, они обнаруживают знакомые формы, которые напоминают лошадь. Для них, троянцев, уже существует множество форм, самых разных, иногда противоречивых, которые сложили вместе и обработали, чтобы создать коня, ведь у них древняя культура. Конь, построенный греками, несомненно, предназначен и троянцам, хотя они все еще смотрят на него с недоверием. У него варварские размеры, и формы тоже, он слишком груб для них, женоподобных, как называет их Вергилий. Но постепенно им начинает нравиться его очевидная простота, в которой они склонны разглядеть утонченность. Теперь они видят сложность обработки, которая скрывалась поначалу под грубой внешностью. В прежде бесформенной глыбе они видят силу и мощь. Они хотят иметь его, сделать из него монумент и укрыть его за своими стенами, случайно доставшийся им предмет, который только для того и предназначен, чтобы его обнаружить. А что если это военная машина?

Любое значительное литературное произведение подобно Троянскому Коню в момент его создания. Любая работа с новой формой действует как военная машина, потому что ее замысел и ее цель в том, чтобы стереть в порошок старые формы и формалистские условности. Оно всегда создается на вражеской территории. И чем он более необычен, неконформен, неусвояем, тем больше времени уходит на признание Троянского Коня. В конце концов, его приняли, и, пусть не сразу, но со временем он сработает, как мина. Он истощит, а затем взорвет почву, в которую был посажен. Старые литературные формы, привычные для всех, постепенно начнут казаться устаревшими, негодными, неспособными к изменению.

v26Uj8 Ys7E4xX1ySVBVFXlobB E41N5rBYLOGYvNeNOtIOFCiGFGaz0JAG7 gQdTWRWplsZ0ExYCcjDKH pnCM

v26Uj8 Ys7E4xX1ySVBVFXlobB E41N5rBYLOGYvNeNOtIOFCiGFGaz0JAG7 gQdTWRWplsZ0ExYCcjDKH pnCM

v26Uj8 Ys7E4xX1ySVBVFXlobB E41N5rBYLOGYvNeNOtIOFCiGFGaz0JAG7 gQdTWRWplsZ0ExYCcjDKH pnCM

Никто не ожидает, что этот смысл будет интересным. Никто не ожидает, что смысл вообще появится. Однако, когда что-то написано, оно должно иметь смысл. Даже в поэзии предполагается смысл. Но все равно, писателю нужно сырье, с которым он будет работать, как художнику, скульптору или музыканту.

v26Uj8 Ys7E4xX1ySVBVFXlobB E41N5rBYLOGYvNeNOtIOFCiGFGaz0JAG7 gQdTWRWplsZ0ExYCcjDKH pnCM

v26Uj8 Ys7E4xX1ySVBVFXlobB E41N5rBYLOGYvNeNOtIOFCiGFGaz0JAG7 gQdTWRWplsZ0ExYCcjDKH pnCM

Тем не менее, через литературу, слова возвращаются к нам во всей их целостности. Значит, через литературу мы можем узнать что-то, что окажется полезным в другой области: в словах форма и содержание неотделимы, поскольку они состоят из единой формы, словесной формы, материальной формы.

v26Uj8 Ys7E4xX1ySVBVFXlobB E41N5rBYLOGYvNeNOtIOFCiGFGaz0JAG7 gQdTWRWplsZ0ExYCcjDKH pnCM

Потому что история вмешивается в литературу на индивидуальном и субъективном уровне и декларируется через индивидуальную позицию автора. И тогда, одной из насущных задач автора становится универсализация этой позиции. Однако, чтобы продолжать писать литературу, необходимо оставаться скромным и знать, что быть геем, или кем-то еще, недостаточно. Потому что действительность не может быть перенесена непосредственно из сознания в книгу. Универсализация любой точки зрения требует особенного внимания к формальным элементам, которые открыты для истории, таким как темы, сюжеты, нарративы, а также и глобальная форма самого произведения. Именно попытка универсализации индивидуальной позиции может превратить или не превратить литературное произведение в военную машину.

Источник

Поделиться с друзьями
admin
POLEZNO.PROVOCANTE-SHOES.RU - Полезный портал для дома и жизни
Adblock
detector